sir_michael`s_traffic


Мы должны делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать
Иллюстрация к роману Э.Хемингуэя “По ком звонит колокол”

Сегодня великому американскому писателю Эрнесту Хемингуэю исполняется 120 лет. Литературное наследие Хемингуэя имеет не только всемирное значение, но и личное – для меня. Именно благодаря Хемингуэю я однажды понял, что никогда в жизни не буду писателем.

Я даже помню этот момент из романа “По ком звонит колокол”. Прочитав который, я сказал себе: “Никогда”.

В этом эпизоде Хемингуэй устами своей героини цыганки Пилар рассказывает о том, что незадолго до смерти от человека исходит особый запах. “Запах смерти”. И очень подробно его описывает.

Прочитав это описание, я представил, через что прошел автор, создавая эту картинку. Какие образы рождались в его голове, какой силы они достигали, чтобы подсказать правильные слова. И я осознал: не потяну. “Не по Сеньке шапка”. Вот так вот, как он – не потяну. А слабее… Тогда лучше никак.

Вот “никак” у меня получилось очень хорошо.

Почитайте это место. И попробуйте поставить себя на место автора, написавшего эти строки.

Если сможете, конечно.

” – А все-таки чем же это пахнет? – спросил Фернандо. – Какой он, этот запах? Если пахнет чем-то, значит, должен быть определенный запах.

– Ты хочешь знать, Фернандито? – Пилар улыбнулась ему. – Думаешь, тебе тоже удастся учуять его?

– Если он действительно существует, почему бы и мне его не учуять?

– В самом деле – почему? – Пилар посмеивалась, сложив на коленях свои большие руки. – А ты когда-нибудь плавал по морю на пароходе, Фернандо?

– Нет. И не собираюсь.

– Тогда ты ничего не учуешь, потому что в него входит и тот запах, который бывает на пароходе, когда шторм и все иллюминаторы закрыты. Понюхай медную ручку задраенного наглухо иллюминатора, когда палуба уходит у тебя из-под ног и в желудке томление и пустота, и вот тогда ты учуешь одну составную часть этого запаха.

– Ничего такого я учуять не смогу, потому что ни на каких пароходах плавать не собираюсь, – сказал Фернандо.

– А я несколько раз плавала по морю на пароходе, – сказала Пилар. – В Мексику и в Венесуэлу.

– Ну, а что там еще есть, в этом запахе? – спросил Роберт Джордан. Пилар насмешливо посмотрела на него, с гордостью вспоминая свои путешествия.

– Учись, Ingles, учись. Правильно делаешь. Учись. Так вот, после того, что тебе ведено было сделать на пароходе, сойди рано утром вниз, к Толедскому мосту в Мадриде, и остановись около matadero. Стой там на мостовой, мокрой от тумана, который наползает с Мансанареса, и дожидайся старух, что ходят до рассвета пить кровь убитой скотины. Выйдет такая старуха из matadero, кутаясь в шаль, и лицо у нее будет серое, глаза пустые, а на подбородке и на скулах торчит пучками старческая поросль, точно на проросшей горошине, – не щетина, а белесые ростки на омертвелой, восковой коже. И ты, Ingles, обними ее покрепче, прижми к себе и поцелуй в губы, и тогда ты узнаешь вторую составную часть этого запаха.

– У меня даже аппетит отбило, – сказал цыган. – Слушать тошно про эти ростки.

– Рассказывать дальше? – спросила Пилар Роберта Джордана.

– Конечно, – сказал он. – Учиться так учиться.

– С души воротит от этих ростков на старушечьих лицах, – сказал цыган. – Почему это на старух такая напасть, Пилар? Ведь у нас этого никогда не бывает.

– Ну еще бы! – насмешливо сказала Пилар. – У нас все старухи в молодости были стройные, – конечно, если не считать постоянного брюха, знака мужней любви, с которым цыганки никогда не расстаются…

– Не надо так говорить, – сказал Рафаэль. – Нехорошо это.

– Ах, ты обиделся, – сказала Пилар. – А тебе приходилось когда-нибудь видеть цыганку, которая не собиралась рожать или не родила только что?

– Вот ты.

– Брось, – сказала Пилар. – Обидеть всякого можно. Я говорю о том, что в старости каждый бывает уродлив на свой лад. Тут расписывать нечего. Но если Ingles хочет научиться распознавать этот запах, пусть сходит к matadoro рано утром.

– Обязательно схожу, – сказал Роберт Джордан. – Но я и так его учую, без поцелуев. Меня эти ростки на старушечьих лицах напугали не меньше, чем Рафаэля.

– Поцелуй старуху, Ingles, – сказала Пилар. – Поцелуй для собственной науки, а потом, когда в ноздрях у тебя будет стоять этот запах, вернись в город, и как увидишь мусорный ящик с выпрошенными увядшими цветами, заройся в него лицом поглубже и вдохни всей грудью, так, чтобы запах гниющих стеблей смешался с теми запахами, которые уже сидят у тебя в носоглотке.

– Так, сделано, – сказал Роберт Джордан. – А какие это цветы?

– Хризантемы.

– Так. Я нюхаю хризантемы, – сказал Роберт Джордан. – А дальше что?

– Дальше нужно еще вот что, – продолжала Пилар. – Чтобы день был осенний, с дождем или с туманом, или чтобы это было ранней зимой. И вот в такой день погуляй по городу, пройдись по Калье-де-Салюд, когда там убирают casas de putas и опоражнивают помойные ведра в сточные канавы, и как только сладковатый запах бесплодных усилий любви вместе с запахом мыльной воды и окурков коснется твоих ноздрей, сверни к Ботаническому саду, где по ночам те женщины, которые уже не могут работать в домах, делают свое дело у железных ворот парка, и у железной решетки, и на тротуаре. Вот тут, в тени деревьев, у железной ограды они проделывают все то, что от них потребует мужчина, начиная с самого простого за плату в десять сентимо и кончая тем великим, ценой в одну песету, ради чего мы вообще живем на свете. И там, на засохшей клумбе, которую еще не успели перекопать и засеять, на ее мягкой земле, куда более мягкой, чем тротуар, ты найдешь брошенный мешок, и от него будет пахнуть сырой землей, увядшими цветами и всем тем, что делалось на нем ночью. Этот мешок соединит в себе все – запах земли, и сухих стеблей, и гнилых лепестков, и тот запах, который сопутствует и смерти и рождению человека. Закутай себе голову этим мешком и попробуй дышать сквозь него.

– Нет.

– Да, – сказала Пилар. – Закутай себе голову этим мешком и попробуй дышать сквозь него. Вздохни поглубже, и тогда, если все прежние запахи еще остались при тебе, ты услышишь тот запах близкой смерти, который все мы знаем.

– Хорошо, – сказал Роберт Джордан. – И ты говоришь, что так пахло от Кашкина, когда он был здесь?

– Да.

– Ну что же, – серьезно сказал Роберт Джордан. – Если это правда, то я хорошо сделал, что застрелил его”.

***

Совершенно невероятная проза. По-моему.

Представьте, что каждое из этих слов надо было придумать. А до этого – пережить. Самому. Каждое слово. А пережив – выбрать. Одно. Из десятков похожих, но неподходящих. Вы согласитесь на этот труд? Я – нет.

Кстати! До самоубийства Хемингуэя довели в том числе и его друзья, которые смеялись над рассказами “папы Хэма” о том, что “за ним неотлучно следит ФБР”. Доказывали, что у него – мания преследования, и лучше бы ему обратиться к врачу. Хемингуэй впал в депрессию. Потом застрелился. А чуть позже открыли архивы ФБР, и узнали, что эта служба действительно следила за Хемингуэем. Постоянно и неотлучно. Вот так.

Все нормально у него с головой было. Как выяснилось.

Оставить комментарий


Вставить картинку: uploads.ru savepic.su radikal.ru

Proudly powered by WordPress.
Перейти к верхней панели