sir_michael`s_traffic


Мы должны делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать

11566_original

Сегодня — 20 лет с того дня, как Б.Ельцин дал приказ танкистам Гвардейской Кантемировской дивизии расстрелять здание Верховного Совета страны. После чего разогнал этот орган, как опасный для своей единоличной власти. Конечно, у меня есть своя версия событий 1993 года. Но знаете, я не буду о ней ничего говорить. От того, что в куче догадок, гипотез, а то и прямых сплетен и домыслов появится еще одна, ничего не изменится. Совершенно. Только добавится той вселенской усталости, которая сегодня переполняет страну. У меня эта усталость стала накапливаться еще с театрального «путча» 1991 года. И к 93-му уже окончательно оформилась в защитный кокон, через который с трудом пробиваются информационные раздражители из внешнего мира. Пожалуй, эта усталость и полная апатия ко всему, происходящему в стране — отличительная особенность поколения «тех, кому за 40». И если главным словом, характеризующим московские волнения 1991 года, было слово «демократия», — люди действительно рвались на танки с голыми руками и готовы были жизнь положить ради «новой жизни без бабушки КПСС», — то в 93-м этим словом стал «пофигизм». Полный. Доходящий до маразма. 20 лет назад я не примкнул ни к «защитникам Белого Дома», над которыми развевались смертоносные для страны красные флаги и фашистская символика Баркашова, ни к сторонникам Ельцина, который уже показал себя «фюрером» коммунистического толка и перестал быть привлекательным даже для тех, кто поддерживал его в 1991-м. Я в прямом смысле слова оказался на другом берегу реки от Белого дома, буквально — на набережной Тараса Шевченко, поэтому войны и пафоса боя мне не досталось. А маразма и позора — с избытком.   

…Я приехал на станцию «Киевскую» очень буднично, не по-военному: на метро. Вышел среди чемоданов, баулов и узлов пассажиров Киевского вокзала на улицу, пробился под звуки автоматной и пулеметной стрельбы, доносившейся с другого берега Москвы-реки, через толпу торгующих перед вокзалом украинцев, и подумал, что бОльшего идиотизма я, пожалуй, не видел никогда в своей жизни: приехать на войну на метро — такого со мной еще как-то не случалось. Настроение было припаршивейшее:  я совершенно четко ощущал, что тихо схожу с ума. Со стороны Белого Дома отчетливо слышались звуки боя, пальба и взрывы, а здесь, на площади Киевского вокзала, торговали, как ни в чем ни бывало. Мужики пили пиво в сторонке, цыганки хватали за руки зазевавшихся прохожих, предлагая экспресс-услуги, народ, перекрикивая пальбу, торговался за каждый рубль… Украинцы в те годы у Киевского продавали все, что можно было от земли оторвать и в купе засунуть: сало, пиво в бутылках (как только ящики перли, страшно представить!), бытовую технику, инструменты, электроприборы, носки-самовязы и гривны по хорошему курсу. Когда я отметил роскошную по московским меркам цену на пиво, и уже полез за кошельком, ударил крупнокалиберный пулемет. «БТРы подогнали», — подумал я, — «Значит, сейчас штурм будет». И решил не отягощать себя покупками.

На пустом Кутузовском я увидел танки, прижавшиеся к обочинам проспекта, скучающих на тротуарах зевак и журналистов, задиравших головы на пару боевых вертолетов, облетающих район по кругу. Милиционеры никого не задерживали и не мешали народу ходить куда кому вздумается. В большинстве своем милиционеры тихо ели мороженое из находящегося в центре «боевых порядков» ларька и оглядывли искрящийся мелкими искрами автоматных очередей Белый Дом. У танков сердито курили офицеры в черных комбезах. Я увидел знакомое лицо комбата-танкиста из Кантемировки. Как-то делал с ним интервью перед парадом, мы с ним потом еще водки выпили прямо в палатке. Согрелись… Так друг другу и запомнились. Подошел, закурили. «Чего кислые?» — спросил я, — «Да таманцы, гады, подставили. Их в позапрошлом году  на путч кинули, так они теперь под этим соусом отвертелись. Сказали, хватит с нас говна этого политического, пусть теперь кантемировцы отдуваются. Вот, теперь нас пригнали…» — и комбат показал сигаретой на танки. «Пива хочешь? Я как раз купить собирался» — «Да не, не буду. Опасно. Министра ждем… Блин, да вот же он!»  И точно — по Кутузовскому, прямо по разделительной полосе, широким шагом летел Паша Грачев собственной персоной. Его знаменитого «Мерседеса» нигде не было. «Подальше оставил, чтобы об танк не поцарапать», — подумал я. Позже оказалось, что Паша вообще на УАЗике приехал. Как командир полка какой-то… Милиционеры недовольно побросали окурки, поплевали на тротуар и потянулись к обочинам обозначать «оцепление». А я быстро рванул на проезжую часть: сообразил, что еще минута — и на ту сторону уже не попадешь: милиция не пустит. А мне отчего-то приспичило попасть именно на набережную Тараса Шевченко. Как знал, что именно оттуда будет лучший обзор.

Вот, собственно, и все. Еще когда я шел к набережной, со спины грохнул первый выстрел из танковой пушки. «Совсем охуели ребята, в центре города из пушек палить», — удивленно подумал я и обратил внимание на то, что ларек, попавший в зону оцепления, не прекратил торговлю, и какой-то милиционер спокойно покупал там сигареты. Милиционер на секунду замер, услышав пушечный выстрел, посмотрел на мост, проводил глазами облачко порохового дыма от пушки, и продолжил неторопливо отсчитывать мелочь. А потом я сидел на откосе набережной Тараса Шевченко, курил, и смотрел, как снаряды из 125-миллиметровых гладкоствольных орудий точно, словно на показе, укладываются в окошки здания Верховного Совета. Один раз только промахнулись. Или два. «Молодцы, кантемировцы, просто снайперски стреляют!» — мелькнуло в голове. О том, каково в это время приходилось тем, кто находился внутри задымившегося здания, как-то не думалось вовсе. Ни ощущения боя, ни даже ощущения реальности не было. Глядя на эту виртуальную, словно поставленную театральным режиссером сцену, было совершенно невозможно поверить в то, что именно в эти секунды там, за речкой, менее, чем в километре, принимают свой последний бой и гибнут сотни людей. Стрельба у Белого Дома усилилась, засновали туда-сюда БТРы, замелькали еле различимые группы людей, непонятно, за кого воюющих и в кого стреляющих на бегу, загрохотало и задымило в стороне от Белого Дома, на Красной Пресне. «Как бы они еще в зоопарке войну не затеяли», — подумал я. То, что от этой непонятной стрельбы страдаем мы, жители этой страны, странным почему-то не казалось. В конце концов это мы сами довели себя до этого маразма. А вот зверей почему-то стало жалко… Вскоре из окон Белого Дома повалил густой черный дым, и я понял, что пора собираться домой. И еще я понял, что веду себя совершенно непрофессионально: мне совершенно не хотелось фотографировать, опрашивать участников и очевидцев, которые стояли в двух шагах от меня, прямо здесь, на набережной, не хотелось записывать их фамилий и выяснять детали… Мне совершенно не хотелось быть «журналистом» и «свидетелем событий» на этом гигантском, колоссальном позорище, частью которого оказался и я сам. Не хотелось видеть этого дыма из окон Белого Дома. Не хотелось слышать канонады на берегах Москвы-реки. Не хотелось даже понять тех людей, которые сейчас стреляли друг в друга там, за речкой. Хотелось побыстрее приехать домой и нажраться вхлам. И уже не пивом…

Нажраться не получилось — пришлось ехать в мэрию, потом в Останкино, потом снова мотаться… Вечером по ТВ показали капитулирующих Руцкого с Хазбулатовым, шествующих в автозак с лицами разбитых под Сталинградом немцев. Ощущения победы не было. Как и ощущения поражения. Было ощущение бесконечной отстраненности от всего, происходившего практически на моих глазах. И от меня, и от реальной жизни страны и людей. Дядя Боря не захотел прощаться властью. Он ради нее целую страну загубил, чтобы вот так, за здорово живешь, отдать какому-то мутному полковнику! И перспектива отдать приказ на расстрел всенародно избранного парламента страны не показалась ему такой уж страшной ради сохранения власти. Парламентов можно навыбирать сколько угодно. А власть один раз упусти — и ку-ку, назад не позовут… И он, не задумываясь, отдал этот  приказ. А за день до этого Останкино штурмовали другие бескомпромиссные люди, ради уже своей власти, которые просто по глупости полезли не в эфирный комплекс, а в тот, где подъезд красивше, и они тоже не щадили бы никого на своем пути, если бы прорвались внутрь, и стреляли бы, не задумываясь, в девчонок-редакторов, как в своих заклятых врагов, и проливали бы кровь легко и спокойно, с ощущением собственной правоты и полезности всего, что они делают…

Сегодня весь день толпы аналитиков рассуждают, что же тогда, 20 лет назад, случилось. И кто был прав. Но никто не сказал главного: 20 лет назад мы пережили глубочайший национальный позор. Все вместе и каждый в отдельности. И печать этого позора лежит на каждом, пережившем те дни в сознательном возрасте. Мы показали, насколько нам наплевать на все, что происходит в этой стране. Насколько неинтересно нам все, что с ней связано. Насколько мы не считаем себя частью этой территории с опознавательными знаками «государства». Нас ужасает Калигула, которыый ввел в законодательный орган власти государства своего коня. Но император, отдавший приказ расстрелять законодательный орган своей страны из пушек, нас не ужасает. Мы до сих пор с серьезными лицами рассуждаем, прав он был или все-таки не очень. Значит, завтрашний день будет еще хуже вчерашнего. Так всегда бывает с теми, кто не умеет делать выводов из собственной истории.

Кстати — вспоминая о том, каким для меня был день 4 октября 1993 года, я упустил одну деталь. Которая врезалась в память сильнее остальных. Штурм уже закончился, стрельба прекратилась. Руцкого и Хазбулатова увезли в тюрьму, танки построились в красивую колонну и, развернувшись и навоняв жженой солярой, укатили с Кутузовского проспекта. А я пошел через открывшийся для движения мост к Белому Дому. Рядом со мной шли десятки горожан — кто-то с мороженым, кто-то с детьми… Люди смеялись, шутили и показывали пальцами на дымящийся Верховный Совет. От штурма нас отделяли если не минуты, то десятки минут. ПОжар внутри Белого дома еще не потушили, и языки оранжевого пламени вырывались наружу, облизывая стены. Возможно, кто-то умирал в закопченных кабинетах. Возможно, кого-то расстреливали в подвалах. Возможно, кто-то пускал себе последнюю пулю в лоб. А на мосту уже суетились несколько ребят с Полароидами, фотографируя желающих на фоне горящего Белого дома. За очень немалые деньги. К предприимчивым фотографам тут же выстроилась очередь. Закапризничали дети, какая-то жена уже отчитывала мужа за нерасторопность… Кто-то уговаривал «плюнуть на это дело и потом сфотографироваться, он еще долго гореть будет»… И я понял, что для людей все, происшедшее практически на их глазах никак не связано с их собственной жизнью. Они не считали эту власть своей властью. Они не считали эту страну своей страной. И они не считали эти жертвы своими жертвами. «Я живу, под собою не чуя страны» писал Пастернак при Сталине. При Ельцине люди, смеясь, фотографировались но фоне горящего Белого Дома. Сегодня у власти человек, больше всего на свете не желающий расстаться со своей единоличной властью. На фоне чего будем фотографироваться завтра, сограждане? Те, кто выживет, конечно…

00tw812y

Между Сциллой и Харибдой...

Странное положение сейчас у большинства россиян. Между гитлеровским нацизмом Украины, принять и оправдать, даже стерпеться с которым невозможно, между наследниками тех, кто в спину убивал наших дедов в красноармейских шинелях ...

Какая Украина называется "Украиной"

Так какую "Украину" действительно следует называть "Украиной"? Если по-праву, по-настоящему? Это, граждане, карта Украинской Народной республики образца 1918 года. Собственно Украина - в центре, синенькая такая. Рядом с ней - ...

День Победы-2 ?

Есть у России два таких праздника, которые впору отмечать в трауре. Один из них - День Победы. Праздник народа, который в условиях полной замордованности и униженности своим, домашним палачом, удушил палача ...

Россия спит спокойно только тогда, когда Америка спит в бомбоубежище

Я смотрю это ролик производства американского ведомства гражданской обороны с чувством "глубокого душевного удовлетворения".  Потому что только в тот короткий период истории, когда Америка тряслась от страха перед бомбой, ...

Безымянное поколение 90-х

Сегодя мы странную вещь выяснили. Оказывается, у поколения 90-х нет своего "классификационного" названия., как у всех предшествующих поколений. Я имею в виду "шестидесятников", "семидесяхнутых" и "восьмидерастов". Захотелось остановиться на ...

Продажа Аляски: пример "русского бизнеса"

  Годовщина продажи Аляски американцам была 30 марта. Сейчас май. Но хоть и с опозданием, а хотелось бы напомнить об этой "золотой странице" нашей истории. Чтобы еще раз дать понять ...

НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЙ МЕМОРАНДУМ СЭРА МАЙКЛА

Так уж сложилось, что мои взгляды на национальную политику часто либо неверно трактуются, либо понимаются с предубеждением, и выводы об этих взглядах делаются такие, от которых у меня самого ...

ООН подтвердила мировое лидерство Украины. По детской проституции...

Оранжевый курс Украины на скорейшую евроинтеграцию приносит свои результаты.  Уничтожен знаменитый бренд "Ан", практически перестала существовать наукоемкая промышленность.  Искусственное "ополячивание" добивает  культуру и язык.  Открытие границ для туристов  с ...

Хроники убитой Родины

Как-то журнал "Огонек" попросил своих читателей, которые родились уже после 1991 года написать в редакцию, что они думают и что знают об СССР. Выдержки из детских писем хочется привести ...

Сверхчестный памятник

Сейчас по ящику передали сюжет о жизни гаишников города Белгорода. Так вот - есть у них большая гордость: "сверхчестный инспектор". Очевидцы рассказывали, что однажды жена принесла ему обед на пост. ...

Оставить комментарий


Connect with Facebook

Вставить картинку: uploads.ru savepic.su radikal.ru

Proudly powered by WordPress.
Перейти к верхней панели