sir_michael`s_traffic


Мы должны делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать

11566_original

Сегодня — 20 лет с того дня, как Б.Ельцин дал приказ танкистам Гвардейской Кантемировской дивизии расстрелять здание Верховного Совета страны. После чего разогнал этот орган, как опасный для своей единоличной власти. Конечно, у меня есть своя версия событий 1993 года. Но знаете, я не буду о ней ничего говорить. От того, что в куче догадок, гипотез, а то и прямых сплетен и домыслов появится еще одна, ничего не изменится. Совершенно. Только добавится той вселенской усталости, которая сегодня переполняет страну. У меня эта усталость стала накапливаться еще с театрального «путча» 1991 года. И к 93-му уже окончательно оформилась в защитный кокон, через который с трудом пробиваются информационные раздражители из внешнего мира. Пожалуй, эта усталость и полная апатия ко всему, происходящему в стране — отличительная особенность поколения «тех, кому за 40». И если главным словом, характеризующим московские волнения 1991 года, было слово «демократия», — люди действительно рвались на танки с голыми руками и готовы были жизнь положить ради «новой жизни без бабушки КПСС», — то в 93-м этим словом стал «пофигизм». Полный. Доходящий до маразма. 20 лет назад я не примкнул ни к «защитникам Белого Дома», над которыми развевались смертоносные для страны красные флаги и фашистская символика Баркашова, ни к сторонникам Ельцина, который уже показал себя «фюрером» коммунистического толка и перестал быть привлекательным даже для тех, кто поддерживал его в 1991-м. Я в прямом смысле слова оказался на другом берегу реки от Белого дома, буквально — на набережной Тараса Шевченко, поэтому войны и пафоса боя мне не досталось. А маразма и позора — с избытком.   

…Я приехал на станцию «Киевскую» очень буднично, не по-военному: на метро. Вышел среди чемоданов, баулов и узлов пассажиров Киевского вокзала на улицу, пробился под звуки автоматной и пулеметной стрельбы, доносившейся с другого берега Москвы-реки, через толпу торгующих перед вокзалом украинцев, и подумал, что бОльшего идиотизма я, пожалуй, не видел никогда в своей жизни: приехать на войну на метро — такого со мной еще как-то не случалось. Настроение было припаршивейшее:  я совершенно четко ощущал, что тихо схожу с ума. Со стороны Белого Дома отчетливо слышались звуки боя, пальба и взрывы, а здесь, на площади Киевского вокзала, торговали, как ни в чем ни бывало. Мужики пили пиво в сторонке, цыганки хватали за руки зазевавшихся прохожих, предлагая экспресс-услуги, народ, перекрикивая пальбу, торговался за каждый рубль… Украинцы в те годы у Киевского продавали все, что можно было от земли оторвать и в купе засунуть: сало, пиво в бутылках (как только ящики перли, страшно представить!), бытовую технику, инструменты, электроприборы, носки-самовязы и гривны по хорошему курсу. Когда я отметил роскошную по московским меркам цену на пиво, и уже полез за кошельком, ударил крупнокалиберный пулемет. «БТРы подогнали», — подумал я, — «Значит, сейчас штурм будет». И решил не отягощать себя покупками.

На пустом Кутузовском я увидел танки, прижавшиеся к обочинам проспекта, скучающих на тротуарах зевак и журналистов, задиравших головы на пару боевых вертолетов, облетающих район по кругу. Милиционеры никого не задерживали и не мешали народу ходить куда кому вздумается. В большинстве своем милиционеры тихо ели мороженое из находящегося в центре «боевых порядков» ларька и оглядывли искрящийся мелкими искрами автоматных очередей Белый Дом. У танков сердито курили офицеры в черных комбезах. Я увидел знакомое лицо комбата-танкиста из Кантемировки. Как-то делал с ним интервью перед парадом, мы с ним потом еще водки выпили прямо в палатке. Согрелись… Так друг другу и запомнились. Подошел, закурили. «Чего кислые?» — спросил я, — «Да таманцы, гады, подставили. Их в позапрошлом году  на путч кинули, так они теперь под этим соусом отвертелись. Сказали, хватит с нас говна этого политического, пусть теперь кантемировцы отдуваются. Вот, теперь нас пригнали…» — и комбат показал сигаретой на танки. «Пива хочешь? Я как раз купить собирался» — «Да не, не буду. Опасно. Министра ждем… Блин, да вот же он!»  И точно — по Кутузовскому, прямо по разделительной полосе, широким шагом летел Паша Грачев собственной персоной. Его знаменитого «Мерседеса» нигде не было. «Подальше оставил, чтобы об танк не поцарапать», — подумал я. Позже оказалось, что Паша вообще на УАЗике приехал. Как командир полка какой-то… Милиционеры недовольно побросали окурки, поплевали на тротуар и потянулись к обочинам обозначать «оцепление». А я быстро рванул на проезжую часть: сообразил, что еще минута — и на ту сторону уже не попадешь: милиция не пустит. А мне отчего-то приспичило попасть именно на набережную Тараса Шевченко. Как знал, что именно оттуда будет лучший обзор.

Вот, собственно, и все. Еще когда я шел к набережной, со спины грохнул первый выстрел из танковой пушки. «Совсем охуели ребята, в центре города из пушек палить», — удивленно подумал я и обратил внимание на то, что ларек, попавший в зону оцепления, не прекратил торговлю, и какой-то милиционер спокойно покупал там сигареты. Милиционер на секунду замер, услышав пушечный выстрел, посмотрел на мост, проводил глазами облачко порохового дыма от пушки, и продолжил неторопливо отсчитывать мелочь. А потом я сидел на откосе набережной Тараса Шевченко, курил, и смотрел, как снаряды из 125-миллиметровых гладкоствольных орудий точно, словно на показе, укладываются в окошки здания Верховного Совета. Один раз только промахнулись. Или два. «Молодцы, кантемировцы, просто снайперски стреляют!» — мелькнуло в голове. О том, каково в это время приходилось тем, кто находился внутри задымившегося здания, как-то не думалось вовсе. Ни ощущения боя, ни даже ощущения реальности не было. Глядя на эту виртуальную, словно поставленную театральным режиссером сцену, было совершенно невозможно поверить в то, что именно в эти секунды там, за речкой, менее, чем в километре, принимают свой последний бой и гибнут сотни людей. Стрельба у Белого Дома усилилась, засновали туда-сюда БТРы, замелькали еле различимые группы людей, непонятно, за кого воюющих и в кого стреляющих на бегу, загрохотало и задымило в стороне от Белого Дома, на Красной Пресне. «Как бы они еще в зоопарке войну не затеяли», — подумал я. То, что от этой непонятной стрельбы страдаем мы, жители этой страны, странным почему-то не казалось. В конце концов это мы сами довели себя до этого маразма. А вот зверей почему-то стало жалко… Вскоре из окон Белого Дома повалил густой черный дым, и я понял, что пора собираться домой. И еще я понял, что веду себя совершенно непрофессионально: мне совершенно не хотелось фотографировать, опрашивать участников и очевидцев, которые стояли в двух шагах от меня, прямо здесь, на набережной, не хотелось записывать их фамилий и выяснять детали… Мне совершенно не хотелось быть «журналистом» и «свидетелем событий» на этом гигантском, колоссальном позорище, частью которого оказался и я сам. Не хотелось видеть этого дыма из окон Белого Дома. Не хотелось слышать канонады на берегах Москвы-реки. Не хотелось даже понять тех людей, которые сейчас стреляли друг в друга там, за речкой. Хотелось побыстрее приехать домой и нажраться вхлам. И уже не пивом…

Нажраться не получилось — пришлось ехать в мэрию, потом в Останкино, потом снова мотаться… Вечером по ТВ показали капитулирующих Руцкого с Хазбулатовым, шествующих в автозак с лицами разбитых под Сталинградом немцев. Ощущения победы не было. Как и ощущения поражения. Было ощущение бесконечной отстраненности от всего, происходившего практически на моих глазах. И от меня, и от реальной жизни страны и людей. Дядя Боря не захотел прощаться властью. Он ради нее целую страну загубил, чтобы вот так, за здорово живешь, отдать какому-то мутному полковнику! И перспектива отдать приказ на расстрел всенародно избранного парламента страны не показалась ему такой уж страшной ради сохранения власти. Парламентов можно навыбирать сколько угодно. А власть один раз упусти — и ку-ку, назад не позовут… И он, не задумываясь, отдал этот  приказ. А за день до этого Останкино штурмовали другие бескомпромиссные люди, ради уже своей власти, которые просто по глупости полезли не в эфирный комплекс, а в тот, где подъезд красивше, и они тоже не щадили бы никого на своем пути, если бы прорвались внутрь, и стреляли бы, не задумываясь, в девчонок-редакторов, как в своих заклятых врагов, и проливали бы кровь легко и спокойно, с ощущением собственной правоты и полезности всего, что они делают…

Сегодня весь день толпы аналитиков рассуждают, что же тогда, 20 лет назад, случилось. И кто был прав. Но никто не сказал главного: 20 лет назад мы пережили глубочайший национальный позор. Все вместе и каждый в отдельности. И печать этого позора лежит на каждом, пережившем те дни в сознательном возрасте. Мы показали, насколько нам наплевать на все, что происходит в этой стране. Насколько неинтересно нам все, что с ней связано. Насколько мы не считаем себя частью этой территории с опознавательными знаками «государства». Нас ужасает Калигула, которыый ввел в законодательный орган власти государства своего коня. Но император, отдавший приказ расстрелять законодательный орган своей страны из пушек, нас не ужасает. Мы до сих пор с серьезными лицами рассуждаем, прав он был или все-таки не очень. Значит, завтрашний день будет еще хуже вчерашнего. Так всегда бывает с теми, кто не умеет делать выводов из собственной истории.

Кстати — вспоминая о том, каким для меня был день 4 октября 1993 года, я упустил одну деталь. Которая врезалась в память сильнее остальных. Штурм уже закончился, стрельба прекратилась. Руцкого и Хазбулатова увезли в тюрьму, танки построились в красивую колонну и, развернувшись и навоняв жженой солярой, укатили с Кутузовского проспекта. А я пошел через открывшийся для движения мост к Белому Дому. Рядом со мной шли десятки горожан — кто-то с мороженым, кто-то с детьми… Люди смеялись, шутили и показывали пальцами на дымящийся Верховный Совет. От штурма нас отделяли если не минуты, то десятки минут. ПОжар внутри Белого дома еще не потушили, и языки оранжевого пламени вырывались наружу, облизывая стены. Возможно, кто-то умирал в закопченных кабинетах. Возможно, кого-то расстреливали в подвалах. Возможно, кто-то пускал себе последнюю пулю в лоб. А на мосту уже суетились несколько ребят с Полароидами, фотографируя желающих на фоне горящего Белого дома. За очень немалые деньги. К предприимчивым фотографам тут же выстроилась очередь. Закапризничали дети, какая-то жена уже отчитывала мужа за нерасторопность… Кто-то уговаривал «плюнуть на это дело и потом сфотографироваться, он еще долго гореть будет»… И я понял, что для людей все, происшедшее практически на их глазах никак не связано с их собственной жизнью. Они не считали эту власть своей властью. Они не считали эту страну своей страной. И они не считали эти жертвы своими жертвами. «Я живу, под собою не чуя страны» писал Пастернак при Сталине. При Ельцине люди, смеясь, фотографировались но фоне горящего Белого Дома. Сегодня у власти человек, больше всего на свете не желающий расстаться со своей единоличной властью. На фоне чего будем фотографироваться завтра, сограждане? Те, кто выживет, конечно…

00tw812y

Оставить комментарий


Вставить картинку: uploads.ru savepic.su radikal.ru

Proudly powered by WordPress.
Перейти к верхней панели