“Весна”-201. Самый кошерный магнитофон “семидесятника”! У меня не было. Дорого…

Медаль “За победу над Германией”

Майор ВВС США Глен Миллер. Погиб в 1944 году.

Я сейчас одну вещь расскажу, о которой вам никто не расскажет и которую вы нигде не прочитаете. Потому, что даже в мою голову эта мысль попала совершенно случайно. Но очень, очень давно – еще в 80-х годах прошлого века. И до сих пор хранится в оперативке, переваривается, формируется, ждет своей реализации… Ща поделюсь! 

Итак, ранние 80-е. В те годы увлечение рок-музыкой стало носить поголовный характер, “Deep Purple” и “Black Sabbath” крутили на танцах даже в сельских клубах, кассетные магнитофоны “Весна” перестали быть редкостью, и той части молодежи, к которой относился и юный Сэр, срочно потребовалось искать увлечения поэкзотичней. Времена, когда мы были монопольными обладателями знаний о хард-роке, прошли. И задачу “эксклюзивных музыкальных вкусов” успешно выполнил джаз. Увлечение старым нью-орлеанским джазом стало отличительной, модной чертой “узкого круга”, в Москве появился “Арсенал” Козлова (это который “И Козел на саксе – фа-ва-ва-ва!!!”), в лексиконе юных вновь, как в 50-е, появились джазовые термины, выгодно отличавшие нас от массы соотечественников. Мы считали себя обладателями Тайного Знания, да… И вот как-то отправились на сейшен к другу на дачу. Вернее, на дачу родителей друга, своих дач у нас еще не было. Водки попить, к девчонкам поприставать, поумничать, повыпендриваццо. С утра,  разгоняя вчерашние шлаки, отправились на речку. Кассетный магнитофон (“Весна”, все как положено!) с джазом – с собой. Нашли местечко поуютнее на берегу Вонючки местной, курим табак, валяемсо, шлаки выгоняем, джаз слушаем. И подходит к нам деревенкий пастух – погрызанный жизнью сморщенный затрапезный дедок с медалью “Наше дело правое!” на мятом пиджаке (вы не обращали внимания, что летом в провинции каждый второй пастух – непременно в пиджаке? В затрапезном, правда, но в пиджаке!). Просит спички, ибо свои отсырели. Даем высокомерно, нешто мы нелюди! Дедок прикуривает, и заявляет – “Ребята, я посижу тут немного? Давно Сачмо не слышал…”

Мы реально офигели. Мы, самовлюбленные пижоны, тогда и понятия не имели, что Луи Армстронга в Америке называли “Сачмо”. Ни до этого деда, ни после, за всю свою жизнь я никогда не слышал, чтобы в нашем эфире Великого Луи именовали его нью-орлеанской кличкой. Так называли его только американцы, и то не все. Но я об этом узнал только через много лет после той встречи с “зачуханым пастухом”, когда стал изучать материалы и литературу.  А тогда… Спросили, что дед имеет в виду, он нам пояснил, что говорит об Армстронге. Разумеется, мы тут же начали пытать, откуда деревенский пастух вот так сходу определил, что у нас играет. За вином смотались. И вот тут бы мне и рассказать вам сенсационную историю о деревенском джазовом фанате, о том, как за личиной простого, значит, труженика советского села скрывалась душа тонкого интеллигента и гения джаза, но фигу там. Все оказалось гораздо проще. Настолько просто, что мы даже разочаровались. Но на нашу историю (“Историю СССР”, в смысле) стали с тех пор смотреть немного иначе.

Конечно, никаким “стилягой” дед не был. “Дудочек” не носил, “по Бродвею с чувихами” не хилял, и с комсомольскими патрулями не дрался. “Фанатом джаза” тоже не был, “музыку на костях” не слушал, даже не знал, что это такое. Свои джазовые пристрастия никогда в жизни не отстаивал, потому что не знал, что их нужно отстаивать. Увы. Очень бы скрасили мой рассказ эти детали, но чего не было, того не было. Потому что было гораздо круче.

Для этого деда джаз не был ни “тайной буржуазной забавой”, ни “музыкой протеста против коммунистического режима”. Не был он и идиотским “эксклюзивным увлечением, шобы выпендриться”, как для нас. Он был частью его жизни. Органичной, неотъемлемой, естественной, как собственная нога. Или вот эта медаль на лацкане. Которая “Наше дело правое” – с георгиевской ленточкой на колодке и профилем любимого нашими предками людоеда.

“Я на фронт попал в сорок четвертом, летом” – рассказывал дед, заглядывая в заботливо наполненный стаканчик, – “Тогда как раз союзники “второй фронт” открыли. И сходу начали вещать для своих солдат на всех радиоволнах. И на каждой их станции – джаз, джаз, джаз… Нас тошнило от него первое время, честное слово! Слушать не могли. Но наших станций с музыкой вообще не было. Таких, чтобы на танковую рацию ловились. А американских – куча. Конечно, мы радовались, когда наши артисты приезжали, с нашими песнями. Два раза было, приезжали, да. Но это два раза, а американцы круглые сутки работали”. К тому же танкистов часто навещала кинопередвижка с американскими фильмами. Помните “В бой идут одни “старики”? – “Там “Джордж из Динки-Джаза” привезли…”. Много тогда джазовой “американщины” показывали, да… На время наша страна забыла идеологические увещевания пролетарского писателя Горького о том, что “Джаз – это музыка толстых”. И люди стали воспринимать джаз, как музыку союзников по антигитлеровской коалиции. Нормальную веселую музыку, которую слушают наши друзья по оружию, те самые, которые помогают нам тушенкой, шоколадом “Милки Уэй” (по “лендлизу” в СССР тоннами шел именно “Милки Уэй”, если кто не знает) и негритянским джазом – радостной музыкой, которая напоминала о грядущей радости мирной жизни. А в 1945-м году, после Победы, в Москве, в Большом театре, давали легендарную джазовую оперу “Порги и Бесс” Джорджа Гершвина. Гениальная “Summertime” из которой и по сей день считается самой продаваемой джазовой композицией. А ведь написана 75 лет назад… Именно в чопорном Большом театре давали то, за что через 10 лет станут исключать из комсомола!

Конечно, у костра они пели “Землянку” под гармонь и “Синенький скромный платочек”. Не джаз был музыкой нашей Победы, не надо понимать меня привратно. Не это я хочу сказать. Просто настоящий, породистый, стопроцентный, не испорченный попсятиной, стерильный и фундаментальный джаз не был для них диковинкой или чем-то необычным. Он был обыденной деталью их фронтового быта. То есть тем, чем никогда не был для нас, их неблагодарных и хилых потомков. Для нас джаз всегда был “чужой” музыкой, хоть и любимой и привлекательной, как машина богатого соседа. А для них он – свой в доску, как пистолет-пулемет Шпагина.

Короче – к 1945-му году дед, которому тогда было всего 18 лет, и был он желторотым стриженым пацаном, уже по звуку мог отличить оркестр Глена Миллера от биг-бэндов братьев Дорси, Арти Шоу или Чарли Барнета. О том, что Луи Армстронга зовут “Армстронг”, а не “Сачмо”, никто из наших вообще не знал поначалу – как его в эфире американские дикторы называли, так наши и повторяли. А Эллу Фитцджеральд бойцы Красной Армии называли “наша Элла” и бросали в траву мыльные помазки и бежали к динамику, когда передавали ее  песни. Билли Холидей нравилась меньше, да. Но Билли всегда была не для всех… “Салабонов”, прибывших на фронт недавно, отличали не только по новенькой форме, но и по незнанию джаза – не воевали еще, не привыкли…

Вот такой вот джаз. Не элемент пижонства или знак “тонкой душевной организации”, показушной “оппозиционности” или преклонения перед Западом. А обычная, рядовая часть фронтовых воспоминаний. Бой за деревню, холодный суп напополам с дождевой водой в котелке, похороны друга, фронтовая газета со сводками “Совинформбюро”, и Элла Фитцджеральд с Билли Холидей из динамика рации на “тридцатьчетверке”. Такого джаза больше ни у кого в нашей стране нет. Только, разве что, у самимх музыкантов…

Даже в этом наши старшие оказались выше и качественней нас. Даже в этом… Гитлера побили, страну заново отстроили, Сталина пережили, наших отцов подняли… При всем при этом прекрасно разбираясь в том, что мы по недоумию своему считаем признаком собственного развития. А они и не замечали даже. Ну, джаз. Обычная вещь. Как хозяйственное мыло или цинковое ведро. Кого в послевоенном СССР мог удивить Армстронг? Это он нас, диких и некультурных, удивляет. А деды наши киркоровых не слушали. Они Дунаевского слушали. Шостаковича. И Глена Миллера. Нам ли с ними тягаться, или смотреть на них свысока?

ПыСы.

Я подобрал для поста музыку, которая вполне могла звучать на привалах затяжных армейских маршей из приемников “тридцатьчетверок”. Музыку, под которую отдыхали и готовились к боям наши деды и прадеды. И которая и сегодня считается “хай-эндом” мзыкального вкуса.

1. Это “Глен Миллер Бэнд”. Оркестр ВВС США, если кто не знает, военный оркестр. Музыка, записанная уже после того, как его создатель, композитор и руководитель, майор военно-воздушных сил США  Олтон Глен Миллер погиб над Ла-Маншем в 1944 году. Еще один погибший Великой Войны. Слава Богу, что он успел написать бессмертную “Чаттанагу-Чу-Чу”, эту вот гениальную композицию под названием “In the Mood”… Да и вообще – все, что он написал. А его военный оркестр исполнил. Эти мелодии, как выясняется, и нашим парням помогали метелить немца. Эту мелодию и мы знаем с детства, до ноты. Но не все знают, что это – военная музыка, которую написал военный человек и исполняет военный оркестр.

2. Это – гениальный "Караван" Дюка Эллингтона в изумительной, почти авангардной версии Эллы Фитцджеральд. Композиция написана в 1937 году. Господи, в 37-м… Причудливо тасуется колода, да. Кому-нибудь из вас приходило в голову ассоциировать эту композицию с фронтовыми буднями, танковыми атаками и Великой Победой? А между тем – это тоже одна из песен войны.

3. Луи Армстронг. “Сачмо”, как называют его американские джазмены и наши фронтовики. Да, да, я знаю, что эта композиция – “Go Down Moses” была записана практически вчера – аж в 1957 году и выпущена в 1958 в альбоме “Louis And the Good Book”, но это – композиция конца 19 века, такая же древняя, как и находящаяся в этом же альбоме знаменитая “Down By The Riverside”. Столетия уже этим песенкам! А в войну американским правтельством были закуплены неимоверные количества пластинок “черной музыки” для действующей армии. Так проклятые империалисты заигрывали с подавляемым цветным населением, да! Многие студии в патриотическом порыве сами делали пластинки и отправляли их на фронт. Эти пластинки передавались по коротковолновым станциям с территории США и в средневолновом и длинноволновом диапазоне с территории Европы. Зная популярность этих спиричуэлсов можно с 90-процентной уверенностью предположить, что они тоже были в эфире. А раз в эфире были, то и наши пацаны тоже их слушали! И припевка “Let my people go” – не монополия наших ровестников. Тоже “Песня победы”, нефиг чужое присваивать!

4. И, напоследок, “Summertime” в непривычном нашему уху чернючем, раннем, “нью-орлеанском” прочтении Billie Holiday. Такого уже не услышишь нигде – все настолько причесано и вылизано… Вы представляете эту музыку в Большом театре?! Я тоже с трудом! А было ведь, было… В 1945 году. В ознаменование Великой Победы. А вернувшиеся с фронта бойцы этой музыке не удивлялись – она им уже успела надоесть. На фронте!

Такая вот музыка, граждане. Такая, блин, вечная молодость. Военная. Нестандартные "Песни Победы", которые чуть позже стали снова называть "Музыкой толстых" и которые взяли на вооружение стиляги, дабы противопоставить себя организованному советскому большинству. Представляете, что подумали бы наши солдаты, если б им сказали тогда, в 44-м и 45-м, что за их ежедневное невинное развлечение на фронте очень скоро будут выгонять из институтов и школ и считать “врагами народа”?

Воистину – смешна власть, боящаяся музыки. Вернее, была бы смешна. Если б столько крови не выпила…

Ладно, бог с ними, с большевиками. Выпьем за Победу. “За НАШУ Победу”(©”Подвиг разведчика”). Сто грамм. Наркомовских. И “Хэллоу, долли!” поставим. Чтобы все, как на фронте!