sir_michael's_traffic

Мироздание – очень большая сволочь. Вот возьмешь с собой в деловую поездку большой, хороший фотоаппарат, значит, ни единого кадра не увидишь приличного. Или отвлечься не дадут всякими мелочами. А не возьмешь…

Короче – вчера почти весь день провели с Колей Ку Сотоварищи в одном большом автосалоне. Мотались по этажам, кассам, складам, бумажки оформляли… Кто на такое дело фотоаппарат возьмет? Правильно, никто. Вот и я не взял. И, разумеется, напоролся на вполне себе забавную тему. В помещении т.н. “верхнего склада”, на уровне третьего этажа, куда и человеческой дороги-то нет, а только пологий винтообразный пандус для заезда автомобилей (как в здании ЦСУ, построенном Ле Корбюзье, ага!),  увидел “Музей угонов имени Юрия деточкина”. Некогда техническое, угловое, неудобное для работы помещение, любовно обустроенное ребятами, работающими в салоне. Уж кому из них пришла в голову такая креативная идея, я не выяснил, но музей получился вполне себе настоящий. И не без доброй иронии. Когда в России что-то с юмором делается, это вообще радует, – уж больно любят у нас напускную серьезность, создающую иллюзию “важного человека, озабоченного реальными проблемами”. Даже тинэйджеры, которым Богом велено беззаботно порхать и веселиться, у нас сдвигают брови и надувают щеки. Ну, весь в делах типа. А тут – такая бездна иронии и добра!

Короче, я решил фотографировать на мобильник. Какие на мобильник получаются снимки в темном, без единого окна складском помещении, вы все понимаете. Но лучше так, чем ваще никак, правильно? Ведь я почти уверен, что никто из вас до сих пор не слышал о существовании в Москве такого музея, а креатив ребят, по-моему, заслуживает самого активного поощрения. Так что предлагаю посетить этот музей хотя бы таким образом, с помощью сэрского мобильника.

Вход в музей из склада выглядит вот так -

Я потом, конечно, еще в самом музее полазил. Хоть Некоторые, Отдельно Взятые, торопили… Если кому интересно, то фотки из музея – под катом.

(more…)

Ребенок Тамика вырос окончательно и бесповоротно. Увы, теперь это приходится признать. И я это понял не потому, что Ребенок вышел замуж – это, как раз, о взрослости не свидетельствует, – а потому, что он стал делать крепкие и глубокие снимки. Я конечно, и впредь буду развлекаться, придумывая к ним дурацкие названия (вот этот снимок, который наверху, я решил назвать “Задние лапы самки человека”. Более дурацкого названия, по-моему, трудно придумать!   ), но анализировать и оценивать эти снимки я больше не буду. Хотя бы потому, что у Ребенка появился почерк. Он не такой, как у меня, и это нормально. Просто сейчас, разбирая и анализируя ребенкинские снимки, я воленс-неволенс буду исходить из позиции “Как бы это сделал я”. А это не позиция, потому что о том, “как бы ты сделал”, рассуждать не надо – пойди и сделай, в конце концов, че трепаться! 

Еще такая фигня: с годами выяснилось, что Ребенок – девчонка, что тоже не могло не отразиться в ее работах. То есть даже трэш (как она думает!) у Ребенка получается лирично. И пусть кто-нибудь скажет, что это плохо!

По-прежнему у Ребенка хорошо идет портрет. И по-прежнему Ребенок пыжится делать репортаж, который, по-моему, ей просто поперек мозга. Не знаю, может быть, когда-нибудь я найду убедительные слова и сумею доказать Ребенку, что если у тебя прет портрет и жанр, то и надо делать портрет и жанр, а репортаж – это совершенно иная профессия, с иными требованиями и иным ощущением реальности. И делать его просто из вредности – только время гробить. А, может, я и не буду ничего этого говорить, и пусть Ребенок делает все, что хочет. Даже репортаж. С ребенкинским упорством она запросто может и репортаж пробить насквозь и засиять и в этом жанре. Пока же (пардон!) я репортажные снимки отложил в сторону, а жанр и портрет оставил. Чтобы вы все поняли, какой же Ребенок молодец, и как здорово у него стали получаться фотографии!

А ежли кто скажет, что эти работы недостаточно профессиональны, будет иметь дело со мной!

Здесь я дам два снимка всего, а остальные под катом.

(more…)

К своему стыду, я только сегодня увидел полную версию диалога Юрия Шевчука с Владимиром Путиным. До этого я видел только “обрезанную”, телевизионную версию. Полная версия, как обычно, оказалась несколько интересней официальной. Порадовало самое начало, когда Путин спросил у Шевчука – “А как Вас зовут, простите?”. Вспомнился перестроечный съезд Советов, когда Председатель Лукьянов (он же – “поэт Осенев”, чья дача на Рублево-Успенском шоссе до сих пор поражает воображение гигантскими размерами своей территории) кричал – “Вон тому депутату, простите, не знаю фамилию, микрофон включите!” – “Это же Родион Щедрин!” – чуть не хором выдохнул Съезд. “Щедрин? Хорошо, я запишу, и больше не забуду!” – пообещал вежливый начальник. Смех в зале стоял долго. Ну да бог с ним, с Родионом Щедриным. Кто сегодня помнит наших композиторов, даже великих? Но спросить у Шевчука, как его зовут – это, знаете, уже за гранью допустимого. Снова возник вопрос о том, в какой же стране живут наши руководители? Я совсем недавно об этом думал, когда господин Медведев с чистым взглядом убеждал собеседников в том, что вся страна счастлива по поводу введения Единого Госэкзамена, и “небольшие трения начального периода уже позади”.

А еще Путин выразил надежду, что Марши несогласных 31 мая пройдут “по уму”. Вот этот диалог -

Путинское указание “провести марш по уму” милиция пояла по-своему. Такого зверского разгона, как позавчера, не было со времен знаменитого “фарша из несогласных” в Питере. Ломали руки журналистам, избивали ногами прямо на Триумфальной, ветеранов Великой Отечественной паковали в “воронок” так же, как и всех остальных… Били женщин, били камеры журналистов, неправедно и незаконно составляли надуманные протоколы… ВОТ ЗДЕСЬ об этом подробно рассказано. Короче, “С каждым днем все радостнее жить”, как пелось в одной популярной советской песне из кинофильма “Цирк”. А фильм этот, если кто не помнит, вышел на экраны в 1937 году… Аналогия не напрашивается, не?

Фото сделано 31 мая в Москве, на Триумфальной, блоггером ЖЖ odino4_ka

Каждый человек сделан из очень небольшого количества основных элементов. Как из конструктора “Лего”. Эти элементы не меняются с возрастом и всегда безошибочно определяют характер человека и даже его судьбу. Для кого-то это запах сирени, музыка старого танго и несколько кадров из фильма “Два капитана”. Для кого-то – колыбельная матери, летний день в деревне у бабушки и вкус парного молока. Одним из таких элементов для меня является буква “О”. Не та, которая в алфавите, а та, которой названа повесть Андрея Вознесенского.

Помнится, еще классе в седьмом, что ли, я открыл оглавление журнала “Юность” и увидел опечатку. Вместо названия произведения кто-то поставил ноль. “Прохлопали!”, – подумал я и полез смотреть, что там под этим “нолем” значится. И прочитал странное: “Я открыл форточку, и ко мне залетела черная дыра…” Эту черную дыру потом назвали “О” и вообще с ней было непросто. Это была повесть Андрея Вознесенского, которую я прочитал тут же, не отрываясь, и навсегда стал другим человеком.

Сегодня, когда миром правит воинствующая серость, о Вознесенском рассказывать бесполезно. Все равно, что орать в камере для буйно помешанных – никто не то, что не услышит, а просто даже слушать не будет. Бесполезно говорить молодым о том, что в 70-е молодежь Запада искренне завидовала нам, советским людям, потому, что у нас в стране поэты собирали стадионы. И одним из таких поэтов был Андрей Вознесенский. Честное слово – приезжал в город человек, без аппаратуры, без анамбля (сам, да!),  без света, звука, балета и бригады менеджеров и продюсеров, на каком-нибудь заборе вешалось небольшое рукописное объявление о том, что будут читать стихи, и народ забивал трибуны местного стадиона под завязку. Кассы ломали, друг на друге сидели. Просто для того, чтобы послушать стихи. Потом в атмосфере что-то щелкнуло, и люди стали забивать стадионы, чтобы послушать “Ласковый май”. Да, блин. Страну оккупировала всепобеждающая и многоликая “Зайка моя”, туды ее в качель…

Знаете в Москве, в районе Миусской, есть памятник русско-грузинской дружбы, сделанный из переплетенных букв кириллицы и грузинской клинописи этой… или как там их иероглифы называются… О нем еще все время рассказывают, что это первый памятник в Москве работы Церетели. Зародыш, тсзть, гиганского полипа, заполонившего сегодня весь наш город. Так вот – это памятник не столько Церетели, сколько Вознесенского. Андрей Андреевич же был архитектором, и предложил немало интересных архитектурных проектов. Идея показать единение народов через переплетение букв различных алфавитов – это именно его идея, Вознесенского. Если бы не она, эта идея, грош цена была бы этому памятнику – все остальное в нем доброго слова не стОит.

Полагаю, что теперь пора стареть. Человек стареет не тогда, когда спина не сгибается или песок сыпаться начинает. Мы и сегодня поздоровее многих юношей будем, ибо на советских хлебах вскормлены. Не в здоровье дело, а в окружении. Я мог активно и радостно жить в мире, в котором жили Высоцкий, Вознесенский, Миронов, Ульянов, Бондарчук-старший, Филатов, футбольный тренер Константин Бесков, в конце концов… Этому миру было не страшно даже наличие в нем некоторого количества гопоты, моисеевых, тимати и киркоровых – общая культурная масса все равно перевешивала пену, и баланс был на стороне хомо сапиенс. Сегодня мир иной. И нормы иные, что самое страшное. Я до сих пор смотрю на человека, не читавшего Вознесенского, как на аномалию, забыв о том, что аномалия теперь как раз – я, а не читать Вознесенского и не знать, кто такой великий Леонид Енгибаров – это грустная норма.

Очень плохо, что Вознесенский умер. Мир после этого стал еще более чужим и неинтересным. А когда мир становится совершенно не интересен, тогда и наступает старость. И от возраста это совершенно не зависит.

“Из дерьма конфетку сделать можно. Но это будет конфетка… из дерьма!” – любит повторять Сэр, когда его просят сделать что-нибудь великое за две копейки из материалов, валяющихся под ногами.

“Из дерьма конфетка” – это, кстати, не всегда плохо. Это плохо только тогда, когда ее на полном серьезе пытаются выдать за “конфетку” и сравнивают с настоящими, породистыми конфетками, сделанными лучшими шоколатье из первоклассных материалов и за хорошие деньги. То есть когда, к примеру, вываливает на сцену турколицый дядя без слуха и голоса, но с женской пластикой, и думает, что полтора килограмма перьев на голове и вытаращенные глаза – достаточная замена бельканте. Но при всем ярком “конфетном” антураже любой карапуз в зале прекрасно видит, из чего все это добро сделано. И смеется над потугами дяди выдать себя за нечто настоящее. А вот когда на конфетке четко и правдиво написано – “Сделано из экологически чистого природного дерьма без примесей и вкусовых добавок”, то даже интересно становится: гляди-ка – дерьмо дерьмом, а от конфетки не отличить!

Вот такой вариант мне даже по душе. Потому что он честный. И интересный. Как лоскутное одеяло, о котором каждый знает, что оно “лоскутное”, и именно за это его и любят, или как домашние половики из тряпок, что лучше любого персидского ковра. Хоть и не претендуют… И мне всегда казались интересными люди, способные высокопрофессионально выпекать из дерьма такие вот честные конфетки. Это – талант особый, это не в каждом есть. Вот, к примеру, был такой негр в США – Тайри Гутон. Никаких тебе излишков образования не имел, и судьба – самая что ни на есть негритянская: детство в черном гетто на окраине промышленного Детройта, потом – армия, Вьетнам, куча “радостей”, связанная с этим обстоятельством, возвращение домой и полный шок от увиденного. Его гетто под названием Black Bottom оказалось не просто мертвым, оно оказалось убитым. Как труп, над которым надругались, всегда страшнее обычного трупа. Случилось так, что люди из гетто выехали – автозавод построил новое, более приемлемое для людей жилье. А заброшенные дома стали пристанищем для бродячих собак, бандитов, бездомных наркоманов… В армии Тайри Гутону пришлось хлебнуть безрадостного выше меры, и вот теперь, стоя посреди разоренного, мертвого поселка, он понял, что его надежды на возвращение в теплый мир детства рухнули, и здесь, в Black Bottom, творится то же дерьмо, что и везде. Конечно, можно было плюнуть на это дело и пойти поискать доли где-нибудь в другом месте. Но что-то заело негра Тайри Гутона. Что-то не позволило ему уйти. В конце концов он так мечтал вернуться, столько раз об этом думал, и что теперь – отдавать свою мечту на растерзание какой-то тупой судьбе? Да никогда!

Надо заметить, что дело было в благословенном 1967 году. Мир уже успел пережить влюбленность в Элвиса, забыть короля рок-н-ролла, и теперь восторгался “Битлами” и ранним, еще несмелым хард-роком. Для молодежи жизнь и творчество значили одно и то же. И никогда ни то, ни другое не считалось бизнесом. Жизнь, как песня, жизнь, как картина, жизнь, как любой хэндмейд – от того же тряпошного половика до затейливой хипповой феньки – все лежало в одной плоскости. Сегодня даже сам Тайри Гутон не знает, что его надоумило полазать по свалкам, найти несколько банок краски, вырезать простые трафареты из картона – обычные круги, ничего больше, – и налепить эти круги на мрачные, ободранные дома. Прямо на морды этих депрессивных, источающих негатив домов. Прямо на двери, окна, фасады, не считаясь с пропорциями и композицией… Целый день он трудился. И под вечер увидел, что Heidelberg Street – центральная улица поселка – преобразилась. Мертвые дома ожили, эти простые цветные пятна, разбросанные по домовьим мордам, сделали убитое гетто не таким уж и страшным. А на утро в Блэк Боттом потянулись первые зеваки.

(more…)